Владимир Маяковский остаётся одной из тех фигур русской культуры, к которым всякий раз возвращаешься не без внутреннего напряжения. Слишком громок его голос, слишком плотна биография, слишком длинна тень, которую он отбрасывает на весь двадцатый век. Именно это сопротивление материала и делает его неисчерпаемым. К юбилейной дате его рождения — 19 июля — мы предлагаем ретроспективное чтение творческой личности поэта : не биографическую хронику, а попытку очертить грани, в которых он существовал одновременно как поэт, живописец, театральный деятель и путешественник по Европе.
Многогранный художник : поэт, живописец, театральный деятель
Принято говорить о Маяковском как о поэте — и это, разумеется, верно. Но сводить его только к стиху значит терять из виду ту ширину культурного жеста, в которой он разворачивался. Прежде чем стать автором поэм, Маяковский был учеником Московского училища живописи, ваяния и зодчества, и рисунок, плакат, типографский эксперимент сопровождали его до конца жизни. Ранние работы в окнах РОСТА в годы Гражданской войны — это не побочное занятие поэта, а подлинное ремесленное учение, в котором сжатая формула слова напрямую сочетается с лаконизмом изобразительной композиции.
Эта двуединая природа — словесная и пластическая — определила весь его пластический слух. Строка Маяковского ведёт себя как графический элемент : она разламывается лесенкой, опрокидывается на страницу, организует белое пространство листа так, как художник организует холст. Чтение его стихов с листа без знания этой визуальной партитуры всегда остаётся неполным ; типографская реформа, которую он провёл совместно с Александром Родченко и другими конструктивистами, была частью более широкого замысла — пересоздать сам облик книги, афиши, журнала.
К этому следует добавить деятеля сцены. Маяковский писал для театра и сам выходил к зрителю с эстрады. Уже в 1913 году юный поэт поставил в Петербурге свою первую пьесу — «Владимир Маяковский. Трагедия», где исполнял главную роль, носящую его же имя : беспрецедентный жест совмещения автора, героя и актёра, предвосхитивший многие приёмы театра двадцатого века. В конце жизни, в 1929 году, он создаст «Клопа», а годом позже — «Баню», сатирические комедии о советской повседневности, которые Всеволод Мейерхольд поставит в своём театре. Между этими двумя полюсами — лирической трагедией молодости и сатирической комедией зрелых лет — простирается вся его театральная траектория.
Владимир Маяковский и футуризм : революция в искусстве
Понять Маяковского невозможно, не учитывая той эпохи, в которую он вступал в литературу. Десятые годы в России — время небывалого бурления в искусстве : символизм уже подходил к своему внутреннему исчерпанию, на его место пришли акмеизм и несколько соперничающих футуристических групп. Русский кубофутуризм, к которому примкнул молодой Маяковский, искал не просто новых форм — он искал нового человека, новой цивилизации, способной жить в ритме большого города, фабрики, электричества, телеграфа.
Манифест «Пощёчина общественному вкусу»
В декабре 1912 года в Москве вышел знаменитый манифест «Пощёчина общественному вкусу», подписанный Давидом Бурлюком, Алексеем Кручёных, Велимиром Хлебниковым и Маяковским. Призыв «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и прочих с парохода современности» был намеренно провокационным и не должен читаться буквально. За грохотом формулы стояло совершенно серьёзное требование : вернуть искусству живую актуальность, вырвать его из руки академической рутины, признать за художником право пересоздавать язык.
Для Маяковского эта установка приобрела совершенно особую физиогномику. Его словотворчество никогда не уходило в герметизм, как у Хлебникова, и не растворялось в заумной стихии, как у Кручёных. Оно оставалось обращённым — к толпе, к собеседнику, к площади. Отсюда знаменитый приём : окликнуть читателя прямо со строки, обратиться к нему на «ты», ворваться в его сознание без предварительных формальностей. Отсюда же и сценическая биография раннего Маяковского — жёлтая кофта, выступления в артистических кафе, скандалы, турне футуристов по российским городам в 1913-1914 годах.
От футуризма к ЛЕФу
После Октября футуризм в России прошёл сложную внутреннюю эволюцию. В 1922 году Маяковский вместе с Осипом Бриком и группой соратников основал объединение ЛЕФ — «Левый фронт искусств», которое с 1923 по 1925 год издавало одноимённый журнал, а затем, в 1927-1928 годах, — «Новый ЛЕФ». ЛЕФ был попыткой удержать авангардную программу в новых условиях : не отказаться от формального поиска, но связать его с задачами производственного искусства, плаката, фотомонтажа, документальной литературы.
Именно в этой среде сформировался особый сплав : поэзия Маяковского, фотомонтаж Александра Родченко, конструктивистская типография, производственная эстетика Бориса Арватова. Для нескольких лет ЛЕФ оставался одним из самых напряжённых культурных лабораторий Европы, и сегодня, перечитывая журналы «Леф» и «Новый Леф», трудно не поразиться плотности идей, сжатых на их страницах.
Маяковский в Париже : встречи и вдохновение
Особую главу в биографии поэта составляют его поездки в Париж. В 1922, 1924, 1925, а затем в 1928 и 1929 годах Маяковский приезжал в столицу Франции — как частное лицо и как эмиссар нового советского искусства. Каждый визит оставил след в его стихах и очерках, и вместе они образуют своего рода второй, парижский корпус его творчества.
Париж был для Маяковского прежде всего городом авангарда. Он встречался с Фернаном Леже, чьи индустриальные композиции оказались близки его собственному поэтическому воображению, с Робером Делоне и его супругой Соней, с Пабло Пикассо. В 1922 году, во время первого визита, Маяковский посетил парижские салоны и галереи ; впечатления от этой поездки легли в основу цикла очерков и стихотворений, где Париж предстаёт одновременно столицей капитала и столицей живописи, точкой пересечения, в которой решалась судьба современного европейского искусства.
К концу двадцатых годов Париж приобретает для поэта ещё одно измерение — глубоко личное. В октябре 1928 года Маяковский знакомится с Татьяной Яковлевой, русской парижанкой, эмигрировавшей во Францию ещё ребёнком. Ей посвящены «Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» и «Письмо Татьяне Яковлевой» — два лирических стихотворения, в которых поэтический голос Маяковского отступает от плакатной громкости и обнажает почти интимную уязвимость. Последний раз он увидит Яковлеву весной 1929 года ; следующая запланированная поездка не состоится — советские власти откажут ему в выездной визе.
Эти поездки тесно связаны с фигурой Эльзы Триоле, младшей сестры Лили Брик, обосновавшейся в Париже и ставшей женой Луи Арагона. Через семью Брик-Триоле русский авангард оказался соединён с французским левым интеллектуальным кругом, и Маяковский в Париже нередко жил и работал в пространстве, образованном этими двумя языками, этими двумя культурными полями. О значимости русской культурной сети во Франции напоминают сегодня исследования русскоязычной диаспоры, сохранившей память о таких пересечениях.
Поэт на сцене и в книге : «Облако в штанах», «Владимир Маяковский. Трагедия»
Центральные произведения Маяковского невозможно понять по отдельности — они образуют внутренне связанную сеть. Трагедия 1913 года «Владимир Маяковский» и поэма 1915 года «Облако в штанах» отмечают вход поэта в большую литературу и задают два основных регистра его письма : сценический и лирический, площадный и исповедальный.
«Владимир Маяковский. Трагедия» — текст одновременно дерзкий и молодой. На сцене петербургского «Луна-парка» поэт вывел героев-аллегорий : Человека без уха, Человека без глаза и ноги, Старика с чёрными сухими кошками. В центре — он сам, «поэт», носящий имя автора. Пьеса шла всего два вечера и была встречена шумной полемикой, однако она вошла в историю именно как точка невозврата : после неё Маяковский окончательно утвердился как фигура, способная организовать вокруг своего имени сценическое событие.
«Облако в штанах» завершено в 1915 году. Поэма построена из четырёх частей, каждая из которых развёртывается вокруг одного «долой» : долой вашу любовь, ваше искусство, ваш строй, вашу религию. Первая редакция вышла с серьёзными цензурными купюрами ; полный текст смог появиться только после 1917 года. Сегодня эта поэма читается как ключ ко всей его поэтике — сочетание лирической раненности и публичного гнева, интимной жалобы и ораторского размаха, которое в последующие пятнадцать лет будет варьироваться в разных регистрах : от «Флейты-позвоночника» и «Человека» до «Про это», «Хорошо !», «Во весь голос».
Особое место в позднем творчестве занимают «Стихи о советском паспорте», написанные в 1929 году и ставшие одним из самых известных стихотворений на русском языке. Парадокс этого текста в том, что его публичная, почти агитационная риторика скрывает за собой целый пласт европейских впечатлений поэта — таможен, пограничных станций, тех самых парижских и берлинских вокзалов, где паспорт и становится главным предметом.
Наследие Маяковского : от авангарда к сегодняшнему прочтению
Жизнь Маяковского оборвалась внезапно : 14 апреля 1930 года поэт покончил с собой в рабочей комнате в Лубянском проезде в Москве. Ему было тридцать шесть лет. Обстоятельства ухода остаются предметом исследовательских споров : усталость от литературных конфликтов, отказ в визе для новой поездки в Париж, личные драмы, изменение культурной атмосферы конца двадцатых — всё это сплетается в узел, который ни одна однозначная версия не развязывает до конца.
Посмертная судьба поэта оказалась почти столь же драматичной, как и прижизненная. В декабре 1935 года Сталин в записке на имя Николая Ежова назвал Маяковского «лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи», и эта формула на десятилетия предопределила его официальное место в советской школьной программе. Борис Пастернак впоследствии напишет о том, что Маяковского «стали насаждать, как картошку при Екатерине», — фраза, точно передающая всю двусмысленность этого канонического статуса. Многогранный художник, бунтарь, последовательный формалист оказался превращён в памятник — и одновременно сведён к одной-единственной своей грани.
Собственно литературоведческое восстановление полного объёма Маяковского началось только во второй половине двадцатого века. Работы Романа Якобсона, Лили Брик, Виктора Шкловского, а затем нового поколения славистов во Франции, Италии и США вернули поэту его сложность. Сегодня его читают не как «поэта революции» и не как «певца рекламного плаката», а как одного из центральных европейских авангардистов, чей диалог с Маринетти, Леже, Мейерхольдом, Эйзенштейном образует несущую конструкцию культуры двадцатых годов. Память о Маяковском живёт во Франции благодаря сети центров русской культуры и вниманию переводчиков к его наследию. В этом контексте особое значение приобретают литературные премии вроде премии Русофония, поощряющей перевод русофонной литературы на французский язык.
Сегодня, заходя в зал, где представлены плакаты Окон РОСТА, афиши «Клопа», обложки «Лефа» — а такие материалы регулярно показываются на российских выставках во Франции, — понимаешь, насколько неправомерно читать Маяковского только как лирика или как плакатного оратора. Он существовал на пересечении всех искусств своего времени, и именно это делает его наследие востребованным в двадцать первом веке, для которого междисциплинарность стала нормой.
Перечитывать Маяковского сегодня — значит соглашаться на шум его голоса, на угловатость строф, на дерзость жеста, но и слышать за этим шумом ту внутреннюю меру, без которой ни один большой художник не состоялся бы. Между 1893 и 1930 годами уместилась жизнь поэта, живописца, драматурга, путешественника и человека, одного из самых уязвимых в русской литературе. Эту многогранность — и есть задача нашего сегодняшнего чтения.
Дисклеймер : редакция независимого культурного журнала centre-culturel-russe.art не связана с организацией Россотрудничество. Настоящий материал носит исключительно историко-культурный характер.